Цицерон, который стал журналистом. (a review of “My Trade” by Andrew Marr)

о книге британского журналиста Эндрю Марра “Мое ремесло”

Автор: Julia Shuvalova (Юлия Н. Шувалова), 2004

Как отметил британский историк Дэвид Старки, три основных института Великобритании, – церковь, монархия и парламент, – переживают сегодня кризис. Люди не верят ни в бога, ни в суверена, ни в демократию, однако именно этот утроенный нигилизм хранит все три от окончательного упадка. Ответ на вопрос, что же тогда являет собой образец стабильности, покажется парадоксальным: вероятно, таковым будет скандальная и не вызывающая доверия «пятая власть». Действительно, вездесущие британские журналисты не щадят ни сил, ни времени, расследуя подробности любовной связи бывшего секретаря британского МВД Дэвида Бланкетта; открывая все новые и новые детали в отношениях королевской фамилии и покойной Леди Ди; освещая события в Ираке, на Украине и в любой другой точке, куда служителя пера закидывает судьба в лице редактора. И пока Парламент переживает очередной мелкомасштабный кризис, дебатируя запрет на лисью охоту, журналисты регулярно пишут и говорят о возможных последствиях такого шага. Стабильность? – Безусловно.

Новая книга английского журналиста Эндрю Марра – это не автобиография. Во всяком случае, на этом настаивает сам автор, хотя, разумеется, он использует примеры из личного опыта. Его собственная карьера началась в далеких 1970х, когда он зачитывался Марксом, учился в Кембридже, пил пиво и носил рыжую бороду. Решение стать журналистом пришло спонтанно, когда он вдруг понял, что ничего не умеет делать:

Я не умел петь, играть на сцене, рассказывать анекдоты, не владел никаким музыкальным инструментом, не мог ударить, передать или поймать мяч, я не мог пробежать и нескольких ярдов, чтобы не запыхаться, я не говорил ни на каком другом языке и не мог сложить вещи так, чтобы они тут же не рассыпались. В плане научных знаний я также был невинен и при этом обладал предпринимательским инстинктом крестьянина тринадцатого века и железной решимостью бабочки. Журналистика казалась единственным выбором (p. xvi).

Сделав этот выбор, Марр пополнил ряды пишуших тупиц из «племени Сэма». За долгие годы он успел сменить множество амплуа в театре современной журналистики, от стажера до автора собственной телепередачи и политического обозревателя Би-Би-Си. И теперь, в возрасте сорока пяти лет, уже на пять лет переживая срок, отведенный Майклом Фрейном населению Флит Стрит для активной деятельности, Марр окидывает острым оком прошлое и настоящее и приходит к неутешительному выводу. Оказывается, британская журналистика тоже переживает кризис. С одной стороны, крупным изданиям, вроде Independent, пришлось перейти с плакатного формата на таблоидный; другие изобретают все новые и новые способы привлечения публики. В то же время государство периодически активно вмешивается в свободу слова и прессы, прикрываясь заботой об анонимности респондентов для защиты собственных интересов, как это показало нашумевшее «дело Гиллигэна» и последовавшее за ним «расследование Хаттона», стоившие постов главе Би-Би-Си Гэвину Дэвису и его коллеге Грегу Дайку. Все это, естественно, отнюдь не идет на пользу СМИ. Люди не верят политикам, монархам и церкви, но при этом у них есть надежда, что хотя бы эти безответственные писаки иногда говорят им правду. А если уж и они этого не делают, то что тогда?

Действительно, что? На этот вопрос Марр, собственно, и пытается дать ответ в своей книге. Сегодня журналист выполняет нелегкую обязанность, будучи одновременно и переводчиком, и ритором. Раньше в его задачу входило быть посредником между высокой культурой политического Олимпа и культурой «народных масс», переводя витиеватые формулировки «небожителей» в удобоваримую форму. Теперь он должен сделать это, в точности следуя трем законам риторики: увлечь, убедить и усладить. Конечно, признает Марр, можно быть очень честным журналистом, но тогда писать будет не о чем, а если вдобавок тщательно работать над каждым репортажем, слушатель скорее всего выключит радио. Он далек от того, чтобы, как величайший оратор всех времен и народов, восклинуть «о времена! о нравы!»: будучи искренне нечестным журналистом, он понимает всю лицемерность такого выражения. Однако в его голосе слышно сожаление по времени, когда журналист был всемогущим бесчувственным Гермесом.

С точки зрения Марра, у журналистики, во всяком случае, британской, три проблемы: доверие, преувеличение и эмоции. Не только боги и люди не доверяют журналистам, – журналисты сами никому не доверяют, но при этом у них нет времени на то, чтобы проверить свои источники. Вероятно, поэтому они нередко преувеличивают значение событий, которые являются ключевыми для публики. И, наконец, они очень любят эффектные эмоции.

Британские читатели не увидят ужасающие фотографии жертв иракской войны с сайта компании Аль-Джазира, зато они узнают душещипательную историю такого же, как они, читателя, который вот уже много лет отважно сражается против рака. Обзвонив все возможные (и невозможные) источники, журналист поведает своей аудитории о деталях чьей-то супружеской измены, причем его газета напечатает материал на первой странице. Конечно, и ораторский гений Цицерона во всем блеске проявился в ходе дела о заговоре Катилины. Возможно, его речи против заговорщиков – один из лучших примеров журналистского расследования и обличения, настолько убедительного, что они и по сей день производят впечатление. Однако сегодня эмоциональность отнюдь не дает положительного эффекта. Совсем наоборот: вместо того, чтобы делать людей потенциально более восприимчивыми к чужим проблемам, она делает их индифферентными. Для СМИ это означает, в первую очередь, падение продаж печатных изданий.

Итак, историк отмечает кризис в государственных и общественных структурах, а журналист находит его в своей собственной профессии. Разумеется, вопрос «что делать?» давно перестал быть чисто русским. Марр предлагает вернуться к профессиональному репортажу, к идее новостей как позитивного (или, во всяком случае, уравновешенного) обзора состояния вещей. Одновременно новости должны продолжать удивлять своей неожиданностью, потому как, в конечном счете, они повествуют о мире, который именно что безумный и непредсказуемый. Поэтому, говорит Марр, журналистика должна искать спасение в тех из своих собственных детей, кто достаточно профессионален для того, чтобы отделить зерна от плевел в потоке напитанной эмоциями информации.

Что до него самого, то, уже становясь мастодонтом в своей профессии, он «по-прежнему любит работу, которую терпеть не может» (p. 385). Даже если Марр иногда и жалеет о своем выборе, в такие минуты он наверняка подписался бы под словами Жака Превера: «Бывало так, что мне хотелось кончить свои дни. Но я никогда не мог решить, с каким покончить первым».